etoonda (etoonda) wrote,
etoonda
etoonda

Category:

Интервью с казачьим атаманом Павлом Дремовым, оказавшимся в последние дни в центре скандала.



Интервью с казачьим атаманом Павлом Дремовым, оказавшимся в последние дни в центре скандала после распространения в сети открытого видео-обращения к Владимиру Путину и широкой общественности с требованием немедленно отправить главу ЛНР Игоря Плотницкого в отставку.
(Интервью записано до скандала)

В тесной комнате «Шестого отдела» города Стаханов в клубах сигаретного дыма мешаются густые балагурные голоса, смех. Мужчины – кто в военной форме, а кто в гражданской одежде – занимают все стулья и неширокий диван. На полированных столах – пластиковые папки, газеты, доверху забитые окурками пепельницы, блестящие статуэтки – одна из них изображает рыцаря в полных доспехах. Стоит она под рукой командира первого казачьего полкаПавла Дремова. Тот сидит в белом кресле, затягивается сигаретой, каждый раз сощуривая глаза.

- Я сказал Вирусу, закачай казачьих песен, - говорит он, обращаясь к крепкому казаку с седеющей бородой, которая спускается на грудь, - он взял, не долго думая, закачал. Включаю, а там – такая заунывная песня на тридцать пять минут.

Бородатый казак посмеивается, приподнимая голову и поглаживая лежащий на колене пистолет. На другом колене он держит папаху, сшитую из лохматого черного барана. Когда смех притихает, он вслух вспоминает, что местные путают его с одним общим знакомым.

- Ты не похож на него, - говорит Дремов. – Ты похож на Алена Делона.

- Нет, секундочку! Давай на Бельмондо! Ален Делон меня по ориентации не устраивает, - отвечает казак, вызывая новую волну смеха.

- Я еще раз повторю, - начинает Дремов серьезным голосом, не обращаясь ни к кому конкретно, - не имеет значения, генерал-майор ты или полковник. Не надо накидывать на себя пуху – что ты какой-то там великий. Вон когда мы утром раздавали хлеб, минометы начали херачить. Сразу семь трупов. Мы их оттащили, хлеб людям раздали и пошли хоронить. Еще раз повторю, не имеет значения, какой ты великий – берешь лопату и копаешь, как все.

- Да, Павел сам из подвалов сколько детей повытягивал, - говорит с дивана человек, не обращаясь к сидящему напротив Дремову напрямую.

- А что Павел Дремов, Павел Дремов? – отзывается тот. – Есть первый казачий полк, и ничего бы сейчас не было, если бы люди сами не захотели работать, стараться. Андрюха-сантехник… - Дремов ненадолго умолкает, и из паузы слышится – Андрюху-сантехника тут знают все. И то, что собирается сказать Дремов – так же известно всем здесь присутствующим. – По нему танки стреляли, а он вез бензин потому, что у нас «Скорые» встали. У него полная бочка бензина и он едет, зная – надо заправить «Скорые», отвезти людям хлеб. И это можно сделать только вот так… Не, ребят, если мы идем создавать Новороссию, то давайте ее создавать. А если каждый будет сам по себе, тогда… если не будет ответственности, если не будет наказания…

- Тогда бесправие будет, - подают глухой голос с дивана.

- Только неотвратимое наказание приведет к дисциплине, - говорит Дремов.

- За это сразу говорилось, - говорит тот же человек, - давайте ребята в Алчевске расклеивать действующие номера телефонов, чтобы в случае мародерства или неправомерных действий туда звонить. У нас на блокпост заезжаешь, там номера уже висят.

- Мои номера висят, - говорит Дремов. – Все знают, что я так сделаю – накажу. За войну я себе ничего не заработал.

- Только друзей-товарищей приобрел.

- Правильные слова, - отзывается Дремов. – А те, кто заработал, пусть сразу на ту сторону переезжают, - он трет пальцами нос, волосы, примятые долгим ношением кубанки, которая сейчас лежит на столе рядом с рыцарем. – Самое тяжелое начнется сейчас.

- Главное – чтоб бухать не начали, - говорит мужчина с дивана. – У нас только сорок девять человек из полка в городе, остальные все на передке. И попробуй их оттуда выгнать.

- А как мне с пацанами разговаривать? – спрашивает Дремов. – Он говорит – «Вот у меня мой дом за бугром. Я хочу идти на передовую»… А политрук наш как за танком гонялся? Сбоку на него выезжает БТР, он к нему поворачивается, говорит – «Подожди!» - и бегит за танком! За танком бегит! Ему некогда с БТРом разбираться… А в Михайловку как мы выходили вшестером против трех взводов. Потому что знали простое слово «надо». Вот мы ложимся втроем – я, Саня покойный и Серега. Сто двадцатый миномет. В Саню попадает мина, ему отрывает ноги, он умирает, понятно… А Паша? Приезжаю, спрашиваю – «Сколько суток не спал? Трое?». «Нет, - отвечает, - четверо».

- А как самолет летел по нам? – смеется мужчина в форме. Он стоит напротив Дремова, опираясь руками о подлокотник кресла, в котором сидит плотный человек в темной куртке. – Летит, сбрасывает кассетки. Мы за микроавтобус легли, потом водитель из него выходит, открывает автобус, а он – полный тратила. Ха-ха-ха, - он смеется.

Смеется и Дремов, потягивая сигарету.

- Можно? – в комнату заглядывает женщина.

- А когда было нельзя? – спрашивает Дремов, надевая кубанку.

- А если людям надо вывезти личные вещи из Горловки сюда домой? Они в Алмазной живут, - тараторит она.

- Ради Бога, пусть вывозят, - отвечает Дремов.

Женщина выходит. Сразу за ней появляется дежурный. Он всовывает голову в проем открытой двери.

- По поводу задержанной! – произносит он.

На пороге показывается низкий мужчина средних лет в кепке. Тот, который стоял облокотившись о кресло, выпрямляется, чтобы пропустить его. Но вошедший застывает на пороге.

- Фамилия как? – обращается к нему Дремов.

- Королесова, - отвечает тот спертым голосом.

- Как? Как? – в голосе Дремова слышатся нотки саркастического смеха.

- Ко…ролесова Наталья Ивановна.

- Ого! Сбыт наркотиков! …Да, есть такая.

- Она уже больше месяца сидит, - сипит мужчина.

- Ну, да, больше месяца, - соглашается Дремов.

- За шо?

- За сбыт наркотиков, вы слышите!

- По-дож-ди-те, - выпуклым животиком он прокладывает себе дорогу на середину комнаты. Мужчины сторонятся, словно давая понять – они не желают иметь с этим человеком ничего общего.

- Ждем, - говорит Дремов таким голосом, словно вот-вот должен грянуть смех. Но мужчины стоят с серьезными лицами.

- Вы подумайте, - человек поднимает пухлую руку, - вы подумайте… - задыхается он, - я с ней тридцать лет прожил. Понимаете?

- Смотрите… - жестким голосом произносит Дремов, останавливая сбивчивое дыхание человека. – Вы знаете, как мы относимся к наркоманам?

- Знаю.

- Вы можете пройти к начальнику полиции, и он даст вам материалы уголовного дела.

- Гос-по-ди…

- Я еще раз говорю! Наркотиков в этом городе не бу-дет! Никаких!

- Я шо… я ни… ни… ни… - человек поднимает на Дремова до синевы бледное лицо, его глаза воспалено горят. В голубых глазах Дремова появляется заслонка, какой сковывает реку лед.

- Я с ней лично разговаривал, - говорит он. – Она отлично понимает, что такое амфетамины.

- Гос-по-ди…

- А я вам скажу одну маленькую вещь, - продолжает Дремов. – Люди, которые от наркотиков далеки, не знают, что это такое. Ну, зачем вы мне рассказываете?

- Она-ш-ш… Она-ш-ш… - начинает человек. – Да ей подсунули! – он всплескивает короткими руками. – Ей принесли отдать долг, она вышла… ей принесли пакет, - говорит он. Следующие слова он глотает, и они звучат не разборчиво.

- А на самом деле, - Дремов поудобней устраивается в кресле, - пять человек скинулись, чтобы купить у нее наркотики. Мы их задержали. При нас они забили стрелку, и она сказала куда деньги принести. Ни о каких подставах речи быть не может… Сыну большой привет, - последнюю фразу он произносит изменившимся голосом.

- Она-ш не торговала наркотиками!

- Я еще раз говорю! Пока не возьмем сына, разговора не будет!

- Но она-ш не торговала… Отпустите ее, дайте ей хотя бы дома побыть.

- Нет, - отрезает Дремов. – Если ваша жена прикрывает человека, торгующего наркотиками… а вдобавок это – ее родной сын. И когда она рассказывает, что не знала… ну, простите, передать пятнадцать кубов ширева, и говорить, что не знала – это детский сад. Все. Разговор окончен. Увести.

- Хо-ро-шо. Хо-ро-шо, - не уходит человек. – Хорошо.

К нему подходит дежурный и, ухватив рукой, выводит.

- Но это же сын, не она! – произносит он, пятясь.

- Сына ведите, и мы разберемся. Будет сидеть, пока сына не приведете.

Дверь закрывается. Раздаются смешки. Бородатый казак надевает папаху. Длинная шерсть закрывает его лоб и глаза. Кажется, он держит на голове барана.

- Подставили, - с усмешкой произносит он. – Что-то меня никто не подставил.

- Да ладно, - отзывается сидящий на диване, - они все такие невинные. Вначале деньги зарабатывали, жизнь многим губили, а потом – мы не при делах.

Смешки раздаются снова.

В большой светлой комнате стопками составлены учебники для школьников – не новые, в прозрачной обложке. «Русский язык», «География», «История». Между ними посередине остается пространство небольшое, но достаточное для того, чтобы поставить два стула. Спинка стула, на которой сидит Дремов, упирается в стопки книг.

- Кем я только не работал, - говорит он. – Был и каменщиком, был и бандитом. Работал и в цеху – аппаратчиком шестого разряда. Колхозником работал на полях.

- В те времена вы могли себе представить, что когда-нибудь будете решать судьбы людей? – спрашиваю его.

- Нет.

- Сейчас вы решаете судьбы людей?

- Да. Как только все это закончится, я от этого откажусь. Мне неинтересна власть.

- Когда все это закончится, вы будете другим?

- Да.

- Вы изменитесь в лучшую или в худшую сторону?

- В худшую.

- Та сцена, которая сейчас происходила в соседней комнате, в какую сторону вас изменит?

- Ай-й, - вздыхает. – Смотрите… есть неизбежное зло. Чтобы что-то сделать… мы не должны оправдываться. Хочешь изменить мир к лучшему, действуй… Да, эта сцена изменит меня. Когда все закончится, я уеду в глухую деревню, просто чтобы никого не видеть. Чтобы быть самим собой. Меня знают все – как командира полка Павла Дремова, который действует и пытается помочь людям, но не как Павла Дремова, который совсем другой человек. Меня настоящего, на самом деле, знают только единицы.

- Павел Дремов, который совсем другой человек, точно знает, что умеет различать, где добро, а где – зло?

- Ну… наверное, из книжек я знаю, где добро, а где зло. Мы сейчас и сидим рядом с книгами… Еще из жизни знаю. Есть общепринятые вещи. Вы видели, что пришел человек и говорит – «Мою жену закрыли». А я считаю, что наркотики – это зло. Зло – когда наркоманы забирают пенсию у матерей и идут ее прокалывают. И я с этим злом борюсь… И когда Павел Дремов прекратит сомневаться и задавать себе вопросы о добре и зле, наверное…. он тогда уже перестанет быть Павлом Дремовым. Я задаю себе вопрос – «А правильно ли я поступил?». Я ставлю себя на место каждого человека. Вот и все.

- Эту сцену вы находите болезненной или жестокой?

- Нет. …Да. Сцена была жестокая. А погубленные жизни – не жестоко? Мы сейчас говорим за одного человека. «Когда умирает десять человек – это трагедия. Когда тысяча – это статистика». Не хочу, чтобы была статистика. Допустите, что женщина не прикрывает своего сына, а действительно продавала наркотики.

- Женщина продавала наркотики. От этих наркотиков гибли люди. Это – зло. Но Павел Дремов – не действующее лицо этой конкретной ситуации. Павел Дремов принимал участие в другой ситуации, которая только что происходила в соседней комнате и которую он сам назвал жестокой. Только что разве не вы сами решали – быть злу или нет?

- Да… - он трет лоб под кубанкой. Трогает нос. Оглядывает комнату, словно учебники могут помочь ему разрешить сомнения. Поднимает голову к потолку, и острый кончик его седеющей бороды смотрит в окно. – Я был участник зла, да. Можно быть абсолютно добрым, но самому себе нужно задать вопрос – «А кто понесет ответственность?». Если ты проявишь мягкотелость, доброту? Мы уже научены горьким опытом. Мы с наркоманами боремся с мая месяца. Когда мы их отпускали, говоря им – «Ты смотри, больше так не делай» - ровно через три дня все начиналось по новой.

- А вы понимаете, что наркомания – это зависимость?

- Это зависимость от денег. Вот от чего нужно отучать людей. Некоторые считают, что если они, торгуя оружием и наркотиками, имеют много денег, то им можно все. А у нас не так. У нас нельзя дать взятку. Даже по этой женщине мы собирали доказательства на протяжении восемнадцати дней. И когда были сделаны контрольные закупки, только тогда мы ее арестовали.

- Как вы думаете, существует только две крайности – добро и зло?

- Почему же? Есть и серая часть между ними. Она – самая большая. Но вы представьте, что будет, если мы в это смутное время ото всего уберем руки и отпустим на самотек. Будет хаос… Я, например, как жил в полуразваленном доме, так и живу. У меня есть квартира в Санкт-Петербурге, я ее сдаю, но все деньги приходят в полк. Все, что у меня есть – это только мои личные вещи, - он трогает зеленую куртку, в нагрудном кармане которой лежит телефон. Смотрит вниз на высокие ботинки, испачканные ночной грязью. – И на этом все заканчивается, - добавляет он.

- Считаете ли вы, что бескорыстность может стать оправданием жестокости?

- Давайте так… я не оправдываю ничего. Я воюю на передовой. Как и все остальные. И ни о каком милосердии речи быть не может. Это – война. Хотите вы этого или нет. А на войне чуть-чуть другие законы. Вы говорите – жестокость. А я вам объясню. В моем понимании, жестокость – это дисциплина, порядок в войсках и подчинение приказу. А без всего этого… ну, создадите вы банду, и эта банда будет делать все, что захочет. Вы не сможете ее контролировать. А мы создаем воинское подразделение, у нас есть устав. Первое правило советского устава, насколько я помню, а я помню очень хорошо, гласит – солдат, в скобочках матрос, должен стойко переносить все тяготы и лишения службы. Мы защищаем свою родину. Мы все – местные. У нас нет людей из России. Мы защищаем то место, где потом будем жить. И если мы не дадим разворовать и разграбить свое дело, то нам это место будет легче поднять и отстроить. А если проявить мягкость, то сюда придут ребятки, которые воровали еще до революции, и будут так же воровать у того же самого народа. Тогда, извините, для чего все это? Для чего погибали мои друзья? Для чего мы сидим в этих окопах. Цель одна – чтобы людям стало легче жить… Вот за вашей спиной книжки. Я вам расскажу, как они нам достались. Наши друзья поехали в Москву и попросили московских детей принести книги для наших детей. Все эти книги – бэушные. Вдумайтесь… - он делает паузу, давая время вдуматься, - у нас в городе работает шестнадцать школ. Мы их перевели на русскую программу обучения.

- Зачем?

- За тем, что мы не хотим, чтобы в учебники истории было написано: УНА-УНСО – это герои, а советские войска – оккупанты. Я не хочу, чтобы моего деда называли оккупантом. Я не хочу, чтобы вашего деда называли оккупантом. Я не хочу, чтобы Шухевич стал национальным героем. А если бы я проявлял мягкость, сейчас пол России прыгало бы и кричало – «Кто не скачет, тот москаль».

Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • КАК ЖЕ СКУЧНО МЫ ЖИВЁМ... 😩

    Официально профессии Гурбангулы Бердымухамедова называются «президент Туркменистана» и «председатель Кабинета министров Туркмении». Но по сути…

  • О "токсичности".

    Мои последние статьи вызвали много критики на официальной странице и на странице в "Телеграмме". При чем, особенно настойчиво зазвучали…

  • Не просто пережить эту власть

    За последний год мне многажды встречалась следующая формула: национальная идея России – пережить власть. Мне кажется, она точно выражает массовое…

promo etoonda january 3, 2018 09:01 5
Buy for 100 tokens
Как Россия договорится с Западом, что случится с налогами и «кубышками», почему закрыли Европейский университет и режиссёра Серебренникова, кому и когда Путин передаст страну в этом интервью. Прогнозы на 2018 год и итоги 2017-го. Сатирик Михаил Жванецкий просто ждёт, когда «снизу постучат».…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments